Алексей Кручёных. Лирические циклы. 1932–1949 - Алексей Елисеевич Крученых

достанется

и одного

завиточка.

Взревела вся очередь:

– Ира

     брюхатому жиру

                   забронирована!

…

О, муки ада!

Пытка подкопытная.

Вот тебе и декада

нового быта.

«Исстари поэты были нищими…»

Исстари поэты были нищими,

камзолы в золоте —

им не к лицу.

Зато как строчки блещут —

таких червонцев

не увидеть

первогильдейскому купцу!

Ирина! не презирай

за обжитой рассеянный костюм

и за слова

без грома и литавр.

Я птичке серенькой

отнёс фантазию и ум!

Весь трепещу…

Через мосты застывших рек

отчаянный болтун!

«Легкорукая Ирита…»

Легкорукая Ирита,

помоги!

Средь пасмурных пиров

ещё раз обмануть

голод, чуму и войну

– злючую троицу скелетов! —

поиздеваться над безносым бессмертьем,

и когда

всем объемся —

капут!

Сквозь зубы

Ирина цедит в ответ:

– Не говорите глупостей!

Любовь тифлисского повара

Ирико!

Твой взор и снеговые бури

острей, чем с барбарисом абхазури.

Душистей молодого лука

сверx шашлыка.

Но, как имбирь, моя любовь

горька,

Чихаю! Сам не свой!

Рррррыдаю —

потерял я запаx вкусовой!

Страдаю,

как молодой Вертер,

язык мой – голый дьявол —

скоро попадёт на вертел…

Весь прейскурант рассыпан…

Прощ-щ-щай!

На 30-м году

моей горючей жизни

пропищали

кулинарные курсы,

диплом пищевой…

Шен генацвали,

шен чиримэ,

Мэримэ!

Из моего сердца

ты выдернула все коренья —

ПРА-ЩАЙ!

К твоим заграничным чулкам

бросаю бокал с колбасой

и утопиться

бегу в Куру —

са-авсем босой!

Печальный рыцарь

Израненный… распухли дёсны…

Во рту – провал…

В десятый раз

волшебный пью бальзам —

меня тошнит…

блюю на бороду оруженосца,

А тот

в моё лицо —

всех тухлых рыб

из желчного колодца…

Но я свиреп, как мавр, упрям,

чудесный восхвалю бальзам,

беру оружие,

пришпорив Росинанта,

опять спешу

за честь

светлейшей дамы

с рогатым стадом рыцарей

бороться.

Но горе, мрак и грех!

Потерянный ребёнок!

Я вижу: рыцарей там нет,

и лишь уныло

блеют овцы…

Так я за честь Иринью

с презренным родом торгашей

сражаюсь яростней,

чем рыцарь «Мяу-мяу».

Насмешник злобный:

– Ату!.. Ирины ветряные!

Щербатый тазик – щит!

Во щах петушьи перья!

Ха-ха!

Подмылок подлый, брадобрей!..

– Охальник!

Твои я с корнем вырву кукиши

И брошу в суп мадонне! —

Но в хохоте

проклятый испаряется…

Меня коробит желчный тик,

с коня я падаю под стул, —

всё в той же комнате

всё тот же бред

вчерашний!

Ирина!

Поэмы рву

– пиф – раз!

Летят листки,

как грязный пух

из пропасти растер-р-занной подушки…

Бандит-сладкоежка

Космач, чудовище,

лесной упырь

ползёт за хрупким мёдом

в слезинках восковых.

Неслышкой к дереву подкрался,

помеху оттолкнул, —

глаза

в дупло, —

как вдруг

безносое бревно

– гроб! —

хранитель липовых сокровищ

с размаху

по лбу

чмок!

Упырь упрямой лапой

прочь сучок.

Горячий нос пришпилил на сосну,

как нежный сон,

в бреду,

ему уж видится Берлин

– столица медведей! —

Но близок верный часовой

и враз

тяжёлым обухом в висок

колода вбила клин!

Рык, визг,

тыща искр, —

сластён несчастный

снопищем рухлым,

роняя клочья, брызги,

свалился вниз…

Наказан бандит-сладкоежка,

за кудрявым вареньем полезший.

Преждевременно остановилось

артерий колесо…

И снова —

липовый воздух,

липовый сок,

а Мишка – злосчастный —

хо-лод-ный

лежит,

разинув висок…

Ирина!

Меня также

в разгаре надежды

подрежет

под сердце

твой острый локон —

золотой волосок!

Но, видишь, я

– сплошная сдержанность —

до последней секунды,

зажав кровавые корчи,

сижу в Моссельпроме,

тяну из ковшика

твой гибельно-сла-а-адостный

медовый

квасок.

«В лицо крупье…»

В лицо крупье

под свист колёс

любовник верный охнет:

лучше проиграться, как Крёз,

чем выиграть

мелочь и погань.

Шуршанью золотой подвязки

он предпочитает —

в полуобмороке, —

шушуканье

тревожных

и-ри-ти-ческих звёзд…

И. Терентьев. Портрет Ирины из кн. «Ирониада» (1930)

Детские страхи

Уныние

На полотне дорог

средь чугуна и стали

глядит затерянный цветок

последний и печальный,

и росту – с ноготок.

На чёрном призраке дорог,

где горы чугуна и стали,

возрос какой-то хилый

цветочек обезьяний.

Он скис и он продрог…

Так песни об Ирите —

капризный хлюп и труд,

пугливый детский вытеск —

как тени пропадут

в прогоркнувшем корыте.

Разочарование

Шут несносный!

Ты не примус,

ты не Надсон —

брось Аришку,

брось стараться!..

Врага

разжалобить можно

брыз-з-гом золота,

изысканной искренности

поддаётся друг,

а для тебя, Ирина,

нарядных платьев ворохи,

какие урано-платиновые горы

нужны

ума, бессмертья и услуг?

Или постричься мне

у лучшего портного

по-модному гладко причесать сюртук,

и в царство рыхлое,

ковровое,

зарыть свой